King Krule: Волшебник страны Оз — Fast Food Music

King Krule: Волшебник страны Оз


Арчи Маршалл, уже в юности нареченный голосом поколения, возвращается с альбомом «The OOZ», представляющим собой путешествие в лишенный иллюзий внутренний и внешний мир автора.

Теплый вечер четверга на юго-востоке Лондона. Задний двор паба в окрестностях дома Арчи Маршалла скорее говорит о том, что ты оказался в Гонолулу в разгар лета. Пальмы и эвкалипты тянутся к самому входу, будто специально созданные для залетных тропических птиц. За боковым столом сидит совершенно не тропический артист, известный как King Krule. Он потягивает пиво и курит сигареты. Сутулый и вялый, Маршалл выглядит крайне любопытно в окружении кичливой роскоши, словно картина непризнанного гения посреди Икеи. Примерно в середине беседы местный хулиган пытается забраться на возвышение рядом с пабом, посадив женщину на свои плечи, и при этом крича на другого мужчину. Посетители заведения осторожно наблюдают за сценой, в то время как Маршалл пропускает ее, едва моргнув. «Это было странно», — бормочет он, прежде чем вновь вернуться к насущному вопросу — дряни.

«Это все о дряни», — говорит Маршалл, уставившись мне прямо в глаза.

«The OOZ», новый альбом 23-летнего музыканта, возник из писательского кризиса, укоренившегося в творческом истощении и личной инертности, всерьез загнавших Маршалла в тупик. Дрянь служит метафорой для неумолимо просачивающихся сил (которые и делают нас людьми), связывая все части воедино.

«Это о дерьме, которое ты делаешь подсознательно», — Маршалл продолжает — «Типа соплей, ушной серы, слюны, спермы, мочи, дерьма». Он делает паузу, что-то позабыв: «Твоя борода, ногти — все подобное дерьмо. Ты даже не думаешь о том, что постоянно производишь это — мой мозг создает всю эту дрянь, это силовое поле» — его глаза возвращаются обратно к пинте пива. — «И я думаю, что в этом-то все и дело».

«The OOZ» — это продукт мимолетных навязчивых идей, выхваченных, частично переваренных и извергающихся как поток импрессионисткой музыки. В течение двух противоречивых лет Маршалл задумывал альбом одновременно как своеобразное «панк-возрождение», концептуальное погружение в историю семьи и многоязычную смесь, основанную на страсти к девушке из Барселоны, посетившей его.

Результат одновременно похож на все и ни на что из вышеперечисленного. Пьянящая смесь джазовых завитков и нео-соуловых битов, дуалистичный блюзовый опус, время от времени поражающий психоделическими раскатами и сюрреалистический рассказ о борьбе Маршалла с депрессией и бессонницей. К тому времени, как испанская муза Маршалла отправилась домой, совершенно не собираясь возвращаться, он собрал достаточное количество материала для своего будущего творения.



К моменту нашей встречи в середине августа прошло уже почти четыре года с выпуска Маршаллом его дебютного альбома «6 Feet Beneath The Moon» под псевдонимом King Krule. Это произошло в его девятнадцатый день рождения. Именно после выхода альбома Маршалл был провозглашен новым королем лондонского андерграунда — одаренный, будто бы сошедший со страниц городской антиутопии Майка Ли, с невероятным голосом, звучащим как сушилка, заполненная гравием. Он романтично воспевал разочарования молодых лондонцев, оказавшихся смытыми неудержимым потоком столичной жизни.

С этого момента Маршалл оставил множество музыкальных следов: мрачные пост-панк-джемы, продюсирование хип-хоп-треков под псевдонимом Edgar The Beathmaker (в том числе он сотрудничал с Earl Sweatshirt) и тяжелый, но в то же время мечтательный хип-хоп-альбом 2015 года «A New Place 2 Drown», вышедший под собственным именем артиста. Данный релиз также включал в себя книгу с рисунками и стихами, выполненную совместно с братом. Но King Krule остается главным художественным воплощением Арчи Маршалла. Этот проект изображает его как молодого человека, восприимчивого одновременно к уродству внешнего и хрупкости внутреннего мира.

За время, прошедшее с выхода «6 Feet Beneath The Moon», Маршалл наконец сумел найти образ, который ему хотелось бы описать в рамках King Krule – его собственный образ в наплыве. Часть истории восходит к личной жизни: у Маршалла были долгие и счастливые отношения, однако же он чувствовал, что удовлетворенность вредит его творчеству. Отношения продолжали развиваться, и в 2016 году Арчи предложил своей испанской девушке переехать к нему. Все быстро стало серьезным.

«Эта девушка буквально заставила меня написать альбом», — говорит мне Маршалл, уставившись в собственные колени. — «Я хотел впечатлить её. Каждый день я ей говорил: взгляни на это, прочти, сходи со мной сюда». Spoken word-трек «Bermondsey Bossom», дважды появляющийся на альбоме в англоязычной и испаноязычной версии, напоминает о романтике, изменившей городской блюз: «Me and you against this city of parasites/Parasite, paradise, parasite, paradise».

Маршалл также освободился от иллюзий, связанных с музыкой, которая создавалась вокруг него. «Все мои парни были рэперами, битмейкерами. Я даже сподвиг их на то, чтобы начать творить, мы стали соревноваться», — когда таланты его друзей начали развиваться, Маршалл оказался в ловушке мира, который сам и сотворил. — «Я оглянулся назад: погоди, чувак, я уже кучу лет не слышал крутого гитарного альбома — вот что я наделал».



Однажды в «Facebook» Маршаллу пришло загадочное видео. На нем был запечатлен одинокий баритон-саксофонист, выступающий под мостом в восточном Лондоне. Думая о возможном совместном выступлении в будущем, Арчи написал отправителю, аргентинскому мужчине по имени Игнасию следующее: «Пригоняй, и мы посмотрим, что получится». Той ночью, когда саксофон Игнасио вопил, разочарованный артист увидел свои навязчивые идеи, связанные с джазом, босса-новой, хип-хопом и панком в четком фокусе.

Начался период обновленного творчества, из которого «The OOZ» и кристаллизовался. Говоря об этом, Маршалл замечает, что новые песни находятся где-то между звуковым искусством (расхваливает Дина Бланта и группу Dirty Beaches) и так называемой «музыкой из лифта», являющейся олицетворением праздных мыслей и окружающей изоляции. Задумчивая дымка стоит над альбомом, вместе с тем она сочетается с богатой ритмикой, которая как будто бы просачивается через короткие синапсы. Мелодии выползают из тени, неся с собой тексты, полные абстракций и ощущения уязвимости. «I saw some crimes when I was young and now my brain is gunk», — поет Маршалл в песне «Vidual». — «I don’t trust anyone, only get along with some».

Дабы лучше проникнуть в собственное подсознание, Маршалл начинает пробираться вдоль ветвей своей родословной, составляя ее психогеографическую карту. Изучая дневник бабушки — старшего сотрудника обувного гиганта «Bata» — он раскапывает сагу, охватывающую Тринидад, Перу, Прагу, Берлин и Панаму, прежде чем та решила остаться в Лондоне. Маршалл говорит о том, что в то время, как материнская половина его семьи проводила предвоенный период, живя «как аристократы», уточнил, что фортуна соблаговолила им именно в Великобритании.

Отец Маршалла, арт-директор и сценограф, читает текст в треке «Bermondsey Bosom (Right)». В другом же месте название «Half Man Half Shark» отсылает к песне «Body of a Man in the Belly of a Horse», которую отец Арчи сочинил еще в юности. Песня Маршалла начинается с того, что отец и сын вместе выкрикивают слитные названия песен, прежде чем впасть в карнавальный гимн вожделения и ярости. В конце же Маршалл поет: «See world you’ll never know/At least when you look to the stars they still glow/Well, not for me though». Это привычное настроение King Krule — романтика противоборства с рассказчиком, исключенным из вселенной, чьи обещания при этом задерживаются вне досягаемости.

Незадолго до нашего интервью Маршалл присаживается на стул у двери паба, чтобы сделать фото. Посетители видят камеру, пугаются и стараются не попасть в кадр. Арчи же нарушает привычный ход вещей и приглашает их сделать совместное фото. Он повторяет свое предложение несколько раз, восхищаясь как пьяными родителями, так и их детьми, скептически относящимися к его очевидной всем известности. Внимание слабо смущает Маршалла, он научился спокойно воспринимать его. «Я сидел раньше на толчке и представлял, как даю интервью, в которых рассказываю о своей музыке», — признается он позже, улыбаясь. — «Ну, это и произошло».



Маршалл с братом выросли в доме их матери-сценографа на юго-востоке Лондона в районе Восточный Дулвич. Нечетные же выходные они проводили в квартире отца в окрестном Пекхэме. Это было жилище типичного представителя среднего класса. «Моя мама нечасто была дома», — говорит Маршалл, рисуя на своем полароидном снимке с последней фотосессии. Хотел бы он, чтобы все было по-другому? «Да… было бы здорово, если бы мы тогда лучше ели», — он смеется, — «Я не умел готовить. Мы ели много полуфабрикатов и еды, взятой на вынос».

С другой стороны, такая свободная жизнь в творческом пространстве очень шла Арчи. Мама Маршалла часто брала его с собой на концерты, устраивала безумные домашние вечеринки, а в спокойные минуты отвлекала от телевизора, стараясь занять искусством и музыкой. Он помнит, как написал свою первую песню в возрасте восьми лет – «ужасное дерьмо, спетое с американским акцентом» — и более поздние записи подростковых экспериментов на «Roland 8-track». Именно эта машина буквально поглотила его раннюю юность.

В пабе буквально через дорогу от того места, где мы беседуем, Маршалл в возрасте 12 лет исполнил то, что он называет своей первой «хорошей песней». Впечатлённые инди-киды в узких джинсах быстро ввели его в свой круг. Травка и музыка превратили Маршалла из скучающего и неловкого ребенка в гораздо более дикое создание. По собственному признанию Арчи, он часто исключался из школ: «Тупое дерьмо, я действительно заслуживал этого». Обычно причиной были наркотики или же граффити. После он попал в образовательный центр для детей, исключенных из простых школ. «Надо мной издевались», — признается Маршалл. — «Это было довольно странное время». Арчи познакомился с парнем, который, как казалось, разделял его интересы. Каждый обеденный перерыв они пропадали из виду и накуривались вместе.

Местные власти угрожали отправить родителей Арчи в тюрьму, если тот не подчинится требованиям образовательной системы. Эксперимент с домашним обучением вызвал у его отца мало академической страсти, не в последнюю очередь по той причине, что он был вынужден работать от заката до рассвета. Это приводило к тому, что Маршалл проводил долгие дни в одиночестве, обремененный такими книгами, как «Оливер Твист». «Это дерьмо было действительно трудно читать», — вспоминает он, морщась. — «Чарльз Диккенс относится к Фагину как к старому еврею. И я такой: «фу, че вообще происходит?»

Однако даже у скуки есть свои плюсы. Свое свободное время Маршалл стал занимать музыкой. «По существу, в это время музыка была просто отстойной», — так он оценивает середину двухтысячных. — «Инди, поп, The Libertines, подобные вещи. Но это весьма сильно повлияло на меня. Например, альбом (Джастина Тимберлейка и Тимбалэнда) «FutureSex/LoveSounds» буквально поразил меня. Продюсирование было просто чумовым».

Спасательным кругом для Маршалла оказалась «BRIT School», где совмещались занятия по политологии, социологии и истории музыки. Это позволяло вовлечь нестандартно одаренных учеников в расслабленный процесс обучения. Сам Маршалл говорит так: «Я встретил множество тихих ребят, которым нравилась такая же женственная музыка, как и мне».

Основной причиной прогресса Маршалла был Дерек Муар, старший преподаватель, в прошлом бывший гитаристом пост-панк группы This Poison! Этот коллектив внес большой вклад в развитие шотландской DIY-сцены в восьмидесятые годы. В первый же день Маршалл высокомерно подошел к Муару, заявив, что узнал его – и был незамедлительно послан подальше. В другой раз Арчи вошел в класс с новой пижонской прической в романтическом стиле. «Дерек посмотрел на меня и сказал: «Какого хрена у тебя такая прическа?»», — вспоминает Маршалл, смеясь. — «Между нами была действительно хорошая связь. Я ненавидел его, но одновременно с этим любил. Он предоставил мне место, где я мог быть по-настоящему романтичным и чувствовать себя при этом в полном порядке, вместо того, чтобы вновь ходить старыми путями».

Муар с теплотой вспоминает молодого Маршалла. «Он был несколько неловким, долговязым и рыжим, но у него была уверенность», — говорит мне Дерек по телефону. Если у Маршалла иногда не доставало терпения, он компенсировал это страстным интересом к любимым предметам: «В начале он был довольно застенчивым, но при этом интересовался политикой и социальной сферой. Он хотел как можно больше узнать и понять о мире, сейчас вы можете видеть как Арчи делает это при помощи своего творчества».

Те три года, что Маршалл провел в «BRIT School», не были, однако, безоблачными. Он по-прежнему курил каждый день. Когда руководство ставило вопрос об отчислении Маршалла, Муар был вынужден защищать его. В конце концов Арчи все равно сделал по-своему. В возрасте 17 лет, на середине музыкального курса он решил переключить свое внимание на изобразительное искусство. «Ему казалось, что все возможное о музыке он уже узнал», — рассказывает Муар. Никто и не думал возражать — к тому времени за Маршаллом уже закрепилась репутация вундеркинда.



Годами Маршалл совершенствовал свой стиль исполнения, опираясь на британский уличный хип-хоп, джаз Чета Бейкера и пульсирующую атмосферу раннего дабстепа. Все это укоренялось в его сознании, еще в подростковом возрасте впитавшем в себя инди-рок. В 2009 году в возрасте 14 лет Маршалл выпустил свой дебютный EP «$Quality» под псевдонимом Zoo Kid. Ему удалось сделать впечатляющий мрачный социальный комментарий, который, казалось, исходил из разума одиночки, стоящего в темном углу и уткнувшегося взглядом в пол. «Я все больше увлекался левым политическим дискурсом. На**й все это денежное дерьмо вокруг меня», — вспоминает Маршалл о том времени с нескрываемой теплотой.

Маршалл изготовил около 20 CD-копий своего EP для продажи в школе вместе со стикерами. Однако это не сработало. «Никто не хотел покупать их», — говорит Арчи, все еще слегка оскорбленный этим фактом.

Годом позднее, когда Маршаллу было уже 15 лет, он выпустил «U.F.O.W.A.V.E.» — собрание поэтичных лоу-фай-опусов, включающее в себя знаменитый трек «Out Getting Ribs». Эти песни выстрелили: самобытный продакшн и меланхолия автора позволили подростковой отчужденности зазвучать очаровательно. Лейблы звукозаписи, однокурсники и музыкальные блоги были впечатлены. Однако Маршалл по-прежнему был недоволен, в основном тем, как проходили живые выступления проекта.

«Я выступал в этих ужасных пабах, где никому не была интересна моя музыка. Я просто начинал петь и пялиться людям прямо в глаза», — говорит он. «Это было способом стать сильнее. Я хотел, чтобы люди боялись меня».

Арчи продолжает, говоря о треке «Out Getting Ribs»: «Я чувствовал, что многие люди не понимают, что даже если ты настолько мягок и открыт, за этим все равно стоит злоба. Даже когда я исполняю ее с группой, даже с людьми, которых я люблю, иногда я думаю «на**й вас всех». Вы н**уя не знаете, о чём я говорю. Вы даже не знаете, откуда это все берется. Вот как я относился к музыке в то время, я и сейчас отношусь к ней как к способу сказать «на**й вас, я очень зол»».

Успех Маршалла принес за собой новые вызовы, что коснулось в том числе и его семьи. Мать Арчи теперь продает футболки с собственным дизайном через его сайт, а альбом «A New Place 2 Drown» обратил внимание людей на творчество его брата. В 2014-м же братья Маршалл совместно провели выставку «Inner City Ooz», которая была духовным предшественником новой пластинки. Я спрашиваю Арчи о том, стали ли родители меньше переживать за будущее сына, когда тот начал свою музыкальную карьеру. Он сразу же оживляется: «Знаешь, когда моя музыка стала успешной, это было чем-то вроде среднего пальца для всех. Ведь я теперь был кормильцем, тем чуваком, который приносит много денег и возможностей для всех в семье». Он распрямляет плечи в полушутливом горделивом жесте. «Теперь они определенно уважают меня», — добавляет Маршалл.



Изначально планировалось, что мы с Маршаллом будем беседовать полтора часа. В результате же наша беседа перетекла в обсуждение Дэвида Линча, Мартина Скорсезе, маоизма и европейской послевоенной истории и завершилась как раз к тому времени, как терраса опустела, а владелец паба собирался закрываться. Возможно, дело в выпивке или отсутствии лишних ушей, но Маршалл позволяет своему разуму раскрыть себя именно в ночное время. Когда я спрашиваю, заботит ли его что-то в современном Лондоне, он сразу срывается с коммунистической теории, при этом не пропуская удара: «Лондон на протяжении всей своей истории был местом, где можно было контролировать пролетариат». Затем, однако, Арчи пожимает плечами, будто бы опасаясь показаться самодовольным. «Все дело в глобализации. Не могу сказать, что сейчас я во что-то верю», — подводит он итог.

Как в музыкальном, так и в политическом плане Маршалл склонен думать локально, однако он выглядит неубедительным нигилистом. Всю жизнь проживший в юго-восточном Лондоне, он видел много трансформаций привычных мест, в частности в окрестностях Пекхама, где живет его отец. Посмеявшись над местными пижонами, прошагавшими неподалеку, Маршалл вдруг осекается, находя некое чувство сопереживания им. «Когда ты видишь этих чуваков, претендующих на то, среди чего ты вырос, это довольно неприятно», — говорит Арчи. Затем, однако, он добавляет: «Но тот же самый хрен в тупом прикиде может быть при этом нормальным чуваком». Несмотря на всю страстность своей натуры, Маршалл не может не смотреть на ситуацию с обеих сторон: «И где ты проведешь линию? Теперь, когда они приносят тебе пользу и зовут выступать на вечеринках? Да ты же просто сраный лицемер».

На «The OOZ» есть следующий куплет: «The cityscape/Bourgeoisie change to replicate». Это один из основных социальных комментариев на всем альбоме. Гораздо чаще пластинка говорит о душевных мучениях, связанных с ущемлением в гражданских правах. Тревога вырисовывается в повторяющихся метафорах: бассейнах, встречных поездах, одиноких лунах. Панк-песня «Emergency Blimp» намекает на неудачную попытку лечения бессонницы Маршалла загадочной мантрой «no help still».

Сейчас Маршалл старается курить меньше травы. Недавно он вновь съехался со своей матерью, восстановив тот порядок вещей, что был нарушен во время работы на «The OOZ» в собственной лондонской квартире. Но Арчи по-прежнему страдает от бессонницы, а иногда даже и паранойи. «У меня было реально херовое чувство — это было похоже на ночной кошмар – когда я ощущал себя буквально ничем в сравнении со всеми джазовыми музыкантами, что мне известны», — говорит мне Маршалл. — «У меня в голове почти сложилась сцена, где кто-то поворачивается ко мне и говорит: «Ты просто сраный поп-артист». На секунду я даже поверил в это».

Альбома «The OOZ» не было бы без чувства уязвимости, отчаяния, беспорядочных амбиций и писательского кризиса Маршалла. В этом смысле он, кажется, остался невредимым. В то самое время, как паб закрывается, Арчи перекидывается парой слов с барменами и беззаботно заказывает себе такси, чтобы отправиться на вечеринку неподалеку. В машине он размышляет о целом месяце в прошлом году, проведенном с Earl Sweatshirt за курением травы и написанием битов. Это было временем полного отсутствия вдохновения, когда неуверенность в себе заставляла слова буквально растворяться на кончике языка. На мгновение Маршалл кажется смущенным, но вскоре это проходит. «Вся моя писанина была немного отстойной», — небрежно вспоминает он, глядя в окно, а затем добавляет — «Я чувствовал себя неуверенным из-за этого». Маршалл поворачивается с двусмысленной усмешкой: «Но теперь я вновь лучший поэт поколения».


(с оригиналом статьи от «Pitchfork» можно ознакомиться здесь)

-->